Россию не берут в Европу

Михаил Делягин: Политкорректное мышление, как известно, настолько же продуктивно, что и безопасный секс.

- Михаил Геннадьевич, недавно вы сказали о "конце проекта" объединенной Европы, о том, что Европа уперлась в свои границы. Что это, раздражение от того, что Россию не берут в Европу или попытка, глядя в европейское зеркало, понять в себе?
- Бесконечный поток поучений, заурядно корыстно оторванных от жизни, а порой и не подкрепленных реальными достижениями, вот уже без малого четверть века льющийся на Россию с Запада, вызывает не только утомленность и отторжение, но и тяготение осмыслить в реальном состоянии современных развитых стран, в первую очередность Европы - цивилизационно наиболее нам близкой. Все-таки для России надобность в Европе - это раньше всего потребность в культуре и гуманизме.
Перспективы Европы важны для России не только по прагматическим соображениям, и этим мы, кстати, отличаемся от некоторых бывших стран СССР. Да, Евросоюз - самый крупный коммерческий партнер, а нам важно, чтобы с ним было чем продавать (а в текущий момент грузоперевозки переориентируются на занятую работой, а не нравоучениями Юго-Восточную Азию). Нам значимо понимать, будет ли вражда к России оставаться в Восточной Европе ключевым критерием демократизма, и будет ли Польша считывать себя, когда ей придется выбирать, 27-м членом Евросоюза или 52-м штатом США. Однако больше важно, что в России жива мысль Европы как средоточия, квинтэссенции цивилизованности и демократичности, как высшего выражения «свободы, равенства и братства».
- И это следом всего, что происходило и происходит в долгой российско-европейской истории?
- Отсутствие в Европе ожидаемых по масштабам проявлений этих чертяка вызывает в нашем обществе сомнения в их существовании, и словечко «демократия» начинает обозначать циничное лицемерие. После агрессии супротив Югославии (когда она, похоже, была растерзана вместо России, как какой-то символ России, тот, что не возбраняется было бомбить безнаказанно) европейская практика отдаляется от прокламируемых европейских ценностей, и возникает ощущение, что еле-еле ли не единственными их носителями, чуть ли не единственными европейцами в Европе становятся вымирающие интеллигенты - осколки советской цивилизации.
- То есть последние европейцы живут у нас?
- Россия вот уже 20 лет живет в условиях катастрофы, именуемой «либеральными реформами». В условиях быстрой варваризации мы жутко нуждаемся в том, чтобы нашему стремлению к цивилизованности и культуре (во многом продиктованному воспоминаниями о Советском Союзе) было на что опереться в Европе, - но вместо казавшихся незыблемыми европейских ценностей все чаще опираемся на воздух. Европа со времен Древнего Рима и Карла Великого пережила немало интеграционных проектов, и значимость Евросоюза - не только в его актуальности, но и в гуманности...
- Да, если учесть, что предшествующий общеевропейский план был реализован Гитлером...
- Европа нужна России как раз как прививка гуманности, - и неспособность осуществлять эту функцию требует углубленного изучения как ещё одна опасность нашей цивилизации. С иной стороны, символическому падению Берлинской стены вот-вот исполнится 20 лет. Половина того времени, которое Моисей водил евреев по пустыне, - достойный срок для подведения хотя бы предварительных итогов.
- Не шибко радостных, кажется?
- Значительная доля надежд на «возвращение Восточной Европы в Европу» не оправдалась, - и пора понимать, почему. С прочий стороны, все надежды, которые могли реализоваться, уже воплощены в жизнь, - и нам как соседям не только в географическом и хозяйственном, но и в культурном смысле существенно понимать, что будет дальше. А поводов для оптимизма, к сожалению, немного: итоги последнего расширения Евросоюза и экономический кризис ставят вопросительный мотив о перспективах самого европейского проекта.
- То есть речь о собственных проблемах Евросоюза?
- Ключевая задача Евросоюза - глубочайшая внутренняя дифференциация. Носители разных культур, более того таких близких, как французская и немецкая, по-разному реагируют на одни и те же управленческие воздействия, что затрудняет унификацию управления. Ситуация усугубилась в 2004 году, когда единая Европа расширилась, по сути дела, за пределы своих культурных границ. Многообразие оборачивается различием интересов членов Евросоюза, которое превращает все значимые решения в плоды сложнейших многоуровневых компромиссов. Изменить их после этого выработки весьма сложно, что делает позицию Евросоюза поразительно негибкой. Поскольку она вырабатывается без участия третьих стран (например, России), она, как правило, оказывается негибкой за свой счет. Заранее принятые и не подлежащие корректировке решения затрудняют плодотворную дискуссию с представителями ЕС. Евробюрократ напоминает магнитофонную кассету с записью директивы и пространными рассуждениями о компромиссах, толерантности, взаимопонимании и других европейских ценностях, выхолощенных до пустой болтовни. Демократия и компромиссы понимаются как безоговорочное подчинение требованиям евробюрократа, то есть как прямой и безапелляционный диктат. При этом европейцы не видят внутренней противоречивости нетерпимой проповеди толерантности и авторитарного навязывания демократии.
- Но это скорее проблема не самого Евросоюза, а России в общении с ЕС.
- Обостряющаяся проблема Евросоюза - возражение между политическим равноправием его членов и различным уровнем их развития, как хозяйственного, так и культурного. Надежды на быстрое «подтягивание» новых членов к лидерам оказались до того же беспочвенными, что и аналогичные надежды советской цивилизации, - и это заставит европейцев существенно изменить свои ценности. Важно, что сохранение разрыва в уровне развития и хроническая потребность новых членов Евросоюза в помощи предопределены самой экономической моделью евроинтеграции. Президент Чехии Клаус признал, что вступление Чехии в Евросоюз превратило ее в предмет выкачивания денег. Это касается всех стран Восточной Европы, помимо Словакии: их сальдо текущих операций платежного баланса еще до инициация кризиса было намного хуже, чем в 1990 году. Во всей Восточной Европе мы видим массовую скупку активов, в ходе которой западные корпорации становятся хозяевами не только банковских систем, но и всей экономики, а сквозь нее - и всей политики стран Восточной Европы. Если это суверенитет, то что такое зависимость? И где тот суверенитет, который от нас так истерично требуют признавать?
Развитые страны, в том числе в рамках Восточного партнерства, действуют по принципу «Возьмите наши стандарты, а мы возьмем ваши ресурсы и уничтожим то, чем вы можете конкурировать с нами». В целом это напоминает не справедливую, а неоколониальную модель сотрудничества.
Болезненной является и слабость европейской самоидентификации, даже на уровне элит, - если, конечно, ориентироваться на стратегические решения, а не тосты и другие официальные заверения. Неприятие континентальной Европой агрессии против Ирака в 2003 году создало для ее лидеров уникальную вероятность отбояриться от американской интеллектуальной опеки и приступить независимо предуготовлять родное развитие. Поразительно, что связанная с этой свободой ответственность смертельно напугала тогдашние европейские элиты, отвыкшие от нее, - и их паническое возвращение под комфортный надзор «старшего брата», которого позволительно всласть порицать и винить его во всех смертных грехах, охватывая собственные ошибки, что стало сутью «трансатлантического ренессанса».
- Все это выглядит, скажем так, не сильно морально.
- Да, существенна для Евросоюза и проблема морали. Переписывание истории, насаждение демократии в Афганистане и Ираке при толерантности к ее «дефициту» (по официальной формулировке) в Латвии и Эстонии, попустительство практике апартеида и государственной реанимации фашизма в некоторых членах Евросоюза, торговлишка людьми (продажа Милошевича за обязательство 300 млн.долл. правительству Джинджича, который без этой продажи был бы жив), одобрение государственных переворотов под видом народного волеизъявления - все это сильно аморально и в корне противоречит европейским ценностям в том виде, в котором мы привыкли их признавать.
Проявлением морального кризиса Евросоюза является и априорная неравноправность сотрудничества с другими странами. Когда позже 11 сентября 2001 года президент Путин в бундестаге на хорошем немецком языке предложил Евросоюзу пакт «энергия в обмен на технологии», официального ответа ему так и не последовало. Неофициально же России дали понять, что она от Евросоюза никуда не денется, ее энергия все одинаково будет вкалывать на Европу, а свои технологии Евросоюз оставит себе как гарантию конкурентного преимущества над Россией.
- Вы заступаетесь за Путина?
- Я заступаюсь за Россию. Понимание диалога с нашей страной как диалога всадника с лошадью не способствует сотрудничеству и еще раз подтверждает, что каждая аморальность неминуемо подрывает жизнеспособность, - как отдельных людей, так и сообществ наций.
- Вы говорите о мировом кризисе?
- Да, важный экономический кризис усугубляет проблемы Евросоюза. Неожиданно обнажилась недостаточная жизнеспособность даже сравнительно старых его членов: чего стоит одно только явление у фондовых аналитиков аббревиатуры «PIGS» - Португалия, Италия (иногда называют Ирландию), Греция и Испания! Даже в этих странах, получивших колоссальную поддержку, проблемы удается только немного смягчать, - что же произносить о Восточной Европе? Принципиален отказ развитых стран Евросоюза от существенной кризисной помощи новым членам. Он зафиксировал разделение «единой Европы» на страны четырех сортов: крупных доноров; небольших развитых стран, обеспечивающих свои нужды; крупных получателей помощи и, наконец, неразвитых стран, не имеющих политического влияния для получения значимой помощи. Это - крах основополагающей идеи Евросоюза об однородной, равно развитой и, соответственно, равно демократичной Европе.
- А как с перспективами вхождения в ЕС Молдавии и Украины?
- Кризис остановил расширение как Евросоюза, так и еврозоны: у развитых стран больше нет ресурсов для расширения, а страны-кандидаты не могут исполнить требования. «Восточное партнерство» - лишь паллиатив, методика привязки к себе элит стран-соседей и расчистки юридического пространства для своего бизнеса. Таким образом, Евросоюз, тот самый экспансионистский и направленный на неуклонное расширение проект, сейчас из экстенсивного поневоле становится интенсивным, - и это должно сильно быстро изменить весь его облик. Не стоит забывать, сколь прожил другой интеграционный, совдеповский проект потом того, как под давлением внешних обстоятельств отказался от территориальной экспансии.
- И это все связано с кризисом или проблема глубже?
- Глобальный экономический кризис - лишь внешнее выражение глубокого преобразования внутреннего устройства человечества (на всех уровнях, от семьи до континентов), переход от привычного нам соответствия индустриальным технологиям к соответствию качественно новому, информационному технологическому базису. На этом пути непочатый край проблем. Так, нынче мы эксплуатируем технологические принципы, найденные во времена «холодной войны». Когда она кончилась, оказалось, что обычный джентльмен в нормальной демократии не жертвует сегодняшним потреблением с целью завтрашнего, - а значит, для технологического прогресса. А без технологического прогресса мировое сообщество вернется к варварству и просто сгниет: и как будет глядеться постдемократия? Но главная проблема - это сверхпроизводительность информационных технологий, делающая избыточным значительную количество населения Земли и, в частности, почти весь «средний класс»: для производства довольно качественно меньшего количества людей.
- Но обычный класс - это основа, так сказать, "священная корова" современной европейской демократии. Для кого тогда демократия и прогресс, если нет среднего класса?
- А вопрос даже не в том, как будут смотреться и кому будут служить традиционные демократические институты без «среднего класса». Вопрос в необходимости смены парадигмы развития человечества. Если оно по-прежнему будет рскручиваться ради прибыли, нам предстоит утилизировать излишнее народонаселение Земли и, желательно, самим не угодить в эту перспективную категорию. Если мы хотим оставаться людьми и, соответственно, не хотим даже раздумывать об этой людоедской задаче, - нам остается признать лишь, что человечество должно развиваться не ради прибыли, а ради развития людей, ради самосовершенствования своих членов. По этому пути пыталась топать советская цивилизация, но у нас не получилось, и в настоящий момент мы тянемся в поисках этого пути к наиболее гуманной и наиболее близкой нам европейской цивилизации. Однако она также отклоняется от этого пути, от своих прокламируемых ценностей, - и чем сильнее объективная мировая потребность в них, тем дальше она от них отклоняется.
- Но это вопросы, которые надобно обсуждать не в экспертном сообществе, а посреди самых влиятельных людей, принимающих решения.
- Увы, Европа давнехонько лишилась интеллектуальную инициативу: европейцы не обсуждают стоящие перед ними проблемы, оттого что это неполиткорректно, - а политкорректное мышление, как известно, столь же продуктивно, что и безопасный секс. Другие центры мировой мысли не могут разыскать выхода: американское мышление сверх меры технологично (если две трети человечества оказывается лишней, американское мышление будет разыскивать схема их уничтожения, а не смены модели развития), китайское - этноцентрично, а российское отягощено собственными проблемами. Тем не менее заключение этих преимущественно европейских проблем только немаловажно для нас не только как по мировоззренческим, так и по практическим причинам. Ведь мы лучше кого бы то ни было знаем, что, если проблему не принять решение по-хорошему, она решится сама - по-плохому.
В конце концов, будет ли Россия одним из мостов - или балансиров - между Западом и Китаем, или же она будет частью Китая, как была частью Золотой Орды, - во многом зависит и от будущего объединенной Европы, и от степени гуманизма ее объединения.

Keywords: