Зачем нужна благотворительность

О страшных болезнях и о родителях, которые теряют своих детей, она говорит спокойно, оттого что пособлять таким людям - количество ее жизни. Так же безмятежно она рассказывает о детях, которым помогла излечиться от рака, о людях, которые с тех пор стали ей без малого как родные. Это отсутствие тревог рождено убеждением, что подсоблять больным - не подвиг, а служение. Она предприниматель, но делом жизни считает благотворительный фонд "Счастливый мир". Что привело успешную женщину к детям в онкобольницу, чем стал для нее тот самый навык и как он изменил привычную жизнь, Александра Славянская рассказала обозревателю "Фомы" Константину Мацану.

Александра Славянская родилась в 1973 году в Москве. Окончила МГУ им. М. В. Ломоносова по специальности "лингвистика", РЭА им. Г. В. Плеханова по специальности "бизнес и администрирование", а ещё школу консультантов по управлению при АНХ при президенте РФ. Воспитывает дочь.
Некоммерческая организация Благотворительный фонд "Счастливый мир" создан в 2005 году. Основная мишень фонда - оказание материальной и другой помощи тяжелобольным детям, их семьям, а кроме того медицинским учреждениям, реализующим программы по лечению и уходу за такого рода детьми. Основные источники финансирования деятельности фонда - частные финансовые пожертвования, привлечение целевых средств от крупных коммерческих структур, сбор средств путем проведения благотворительных мероприятий.

Поставить голову на местоположение
- Волонтерская содействие больным - сколь это значимо для нас самих?
- Недавно я прочла книгу одной американской журналистки о принцессе Диане. Там, в частности, говорилось о традиционном британском воспитании девушек высшего света, которое предполагает посреди прочего обязательное еженедельное (!) посещение психиатрических клиник, домов престарелых и хосписов... Принцесса Диана удачно справлялась с этими своими обязанностями - пишет автор и, к моему удивлению, тут же называет этот опыт не только жестоким, но и ненужным. Мне же, напротив, это весьма близко, больше того, я убеждена, что подобная практика чрезвычайно необходима. Будь моя воля, я организовывала бы такие экскурсии не только для барышень из высшего света... Когда сталкиваешься с нелегко и безнадежно больными людьми, когда хватает сил не отвинтиться и кинуть взор им в глаза - ты меняешься, ты как снег на голову вспоминаешь, что бытие конечна, ты обретаешь истинные ценности. И как раз тогда становится очевидно, что большинство твоих неприятностей не имеют ничего общего с настоящими бедами. И ты не нетрудно осознаешь это, а чувствуешь почти физически. Это сильно здорово ставит голову на место.
- Как это было в Вашем случае?
- Когда в начальный раз я пришла в больницу, мое внутренне состояние было идеально "разобранное": незадолго до этого от меня ушел милый мужчина, оставив меня беременную, с баснословным долгом, квартирка была продана... Было такое чувство, что мир перевернулся, а существование закончилось. И тут моя подруга, которая давнехонько занималась волонтерством, попросила меня отвезти в больницу продукты для одного мальчика. Я приехала и увидела все происходящее там своими глазами: больные дети, страдающие родители... Я вылечилась от всех своих несчастий за неделю, потому как что увиденное там - это было настоящей шоковой терапией. Именно тогда я поняла, что поводов для отчаяния у меня нет, что все происходящее со мной - гостинец Господа. Ведь моя любимая доченька, слава Богу, здорова; человек, с которым нам оказалось не по пути, больше не занимает в моей жизни существенного места; сама я полна сил и могу посвятить себя интересному делу. О чем тут позволительно сокрушаться и плакать? А вот кому по-настоящему больно, так это тем, кто смотрит на своего улыбающегося ребенка и знает, что существовать ему осталось всего немного месяцев...
- Дети, которых вы увидели, - какие они?
- Во всем, что касается преодоления трудностей, дети - существа безупречно уникальные. Мы знаем массу примеров мужества взрослых и более того как-то привыкли к этому. Но когда каждый день сталкиваешься с примерами мужества детишек, которым нет и десяти лет, - это поражает. Поражает, когда они, видя своих плачущих матерей, откуда-то находят в себе силы ободрить их. Так бывает в восьмидесяти процентах случаев. Однажды мы помогали мальчику, у которого была нейробластома. Проводили химиотерапию, а это такая процедура, когда ребятенок получает, по сути, дозу чистого яда, тот, что должен прикончить раковые клетки. Но химиотерапия имеет колоссальные побочные эффекты: у ребенка начинаются внутренние кровотечения, на сто процентов пропадает иммунитет, он разом получает все инфекции, которые могут летать в воздухе, легкие и кишечник поражаются грибком... У меня есть две фотографии этого мальчика - до химиотерапии, когда он улыбаясь лежит в постели с мягкой игрушкой, и после: он же в реанимации в маске, с капельницей и рядом реаниматологи, которые пытаются его не потерять. После этой химиотерапии пацан ослеп. Помню, как он лежал в палате, изо рта у него текла кровь, но он держал маму за руку и говорил: "Мамочка, я тебя не вижу, но я чувствую, что ты плачешь. Пожалуйста, не плачь. Сейчас мне станет чуть-чуть получше и мы будем напевать песни, а опосля совместно поедем домой".

"Потеря без потери"
- Как Вы пришли к тому, чтобы сотворить фонд?
- Фонд "Счастливый мир" появился в 2005 году. К этому времени я уже давно занималась волонтерством: ездила в Российскую детскую клиническую больницу, где мы помогали детям, больным лейкозом. Однажды познакомилась с Маргаритой Белогуровой, врачом из Санкт-Петербурга, профессором, детским онкологом. Подключилась и к ее деятельности; так у меня появились дети с опухолями мозга и нейробластомами. Около двух лет я была обыкновенным волонтером, но со временем пришло понимание, что действовать нужно больше. Что помимо тех, кому мы помогали лично, есть масса детей с другими заболеваниями. Их случаи разрешается условно окрестить "потерей без потери". Трагедия ребенка, больного раком, более или менее понятна: быстрая конец и страшное, неописуемое беда родителей. Но есть громадное число детских болезней, при которых чадо остается жить, оказываясь по сути дела потерянным для родителей. Невозможно определить, что в этом месте мучительнее: утратить ребенка и припоминать его или всю жизнь ухаживать за инвалидом, который не сможет на тебя адекватно реагировать. Второй происшествие - это дети с ДЦП, с психическими заболеваниями. Именно этими детьми мы и начали заниматься. Так из сочетания разных направлений появился фонд "Счастливый мир".
- В чем состоит Ваша служба как президента фонда?
- На пятьдесят процентов моя дело - это подписание счетов, на остальные пятьдесят - общение с врачами, жертвователями и, конечно же, с родителями. Со всеми мы во что бы то ни стало встречаемся лично. Кому-то это покажется странным, оттого что в больших фондах как правило происходит не так. Например, в "Русфонде" Льва Амбиндера организация отлажена: написали письмо, по почте получили служебный реакция - берут или не берут, а если берут, то на каких условиях. В силу разных причин таким фондом мы не стали. Отчасти это даже хорошо, ибо тем, кто к нам обращается, необходима бывает не только финансовая, но и психологическая поддержка. Перевести средства на счет - это на самом деле большая помощь, и огромное благодарю тем, кто жертвует свои деньги.
Но потому что когда в семье произошло несчастье, проблемы не ограничиваются финансовыми трудностями. Здесь все сразу: отчаяние, беспомощность, вакуум, потому что что от онкобольных зачастую отворачиваются и знакомые, и друзья, и даже родственники. Хотя бы оттого, что нередко людям непонятно, как себя известия с больным ребенком и его родителями. Общение с такими родителями ставит человека перед фактом, что они нуждаются в помощи, но неблизко не все хотят в этом участвовать. А главное, как ни парадоксально, у многих существует предубеждение, что рак - заразен. Я лично знаю случай, когда бабуля не хотела навещать своего внука, вследствие того что что боялась заразиться и умереть. Поэтому часто родители онкобольных детей оказываются в полной изоляции. И свой фонд делаться для них попыткой из изоляции вырваться. Они приходят к нам, мы всех выслушиваем, понимая, как несладко и даже нельзя произнести: "Мой дитя умирает". Выслушать - это огромное и важное дело. Бывает, единственный раз с мамой поговорил, а на следующий день она звонит снова, плачет, в силу того что что ребенку стало хуже. Не забрать трубку - нельзя.
Мы непременно едем знакомиться с детьми. Впрочем, это вызвано ещё и тем, что нам неизбежно приходится контролировать тех, кто просит о помощи. Нам существенно знать, в какой степени и объеме люди в ней нуждаются. Мы обязательно общаемся с врачами, и я не перестаю удивляться, как непочатый край среди них тех, кто от души сопереживает пациентам. Ведь им самим так непросто, хотя бы потому, что порядок нашей медицины не самый-самый высокий. Им и морально трудно. Помню, как меня поразила глава детской поликлиники при онкоцентре, бывалый доктор шестидесяти лет, которая сказала: "Я сорок лет работаю онкологом, но не могу обвыкнуть к тому, что, осмотрев ребенка, должна проговорить его родителям: он безнадежен или вылечить его не возбраняется только за рубежом и стоить это будет крайне и шибко много". Для многих врачей это в действительности серьезная психологическая проблема. Поэтому в нашем фонде есть семинар-тренинг по "работе с горем", куда мы приглашаем и волонтеров, и родителей, и врачей.
Часто врачи обращаются и за конкретной помощью. У одного доктора в Петербурге сломался аппарат, надобный для исследования опухолей. Пациентов разрешено было перевести в другое отделение, но итог пришел бы только сквозь двадцать дней. Но бывают опухоли, которые растут на полтора сантиметра в день - и посредством три недели спасать будет уже некого. Этот медик приехал ко мне и попросил приобрести новую аппаратуру. Мы купили. С этим врачом общаемся до сих пор. И я надеюсь, что если что-то снова случится, то он не будет смотреть, как умирают пациенты, а обратится в свойский фонд.
- Скольким семьям в эти дни помогает фонд?
- Всего у нас примерно 250 семей. Существуют "срочные" дети, которым мы помогаем здесь и сейчас: их операции стоят несколько миллионов рублей. Есть дети, которым требуется не срочная, но постоянная поддержка. Чаще всего это опорники с ДЦП. Есть особая когорта - семьи. Иногда справить ребенку основную сумму на операцию - полдела. И, как правило, люди обращаются в фонд, когда все личные возможности уже исчерпаны: квартира, агрегатина проданы, банковские счета опустошены. Мама получает монеты на лечение, везет ребенка, например, в Израиль, но там ей необходимо на что-то жить. Вот мы и продолжаем ее поддерживать. Таких семей у нас сегодня рядом двадцати.
Мы также стараемся подсоблять родителей, дети которых умерли. Их, увы, немало.
Многие семьи, которым мы когда-то помогали, прекратили общение. Их можно понять: родители и дети пытаются запамятовать болезнь, как ужасный сон, свершить все возможное, чтобы с этим прошлым их ничто не связывало.
Но с семьями, у которых дети выздоровели, я все-таки стараюсь не утрачивать связи. У нас была девочка, которая излечилась от опухоли мозга. Сейчас два раза в год они с мамой приезжают из Магадана в Москву на контрольные проверки и останавливаются у меня. Я по-настоящему сроднилась с ними и обрела близких людей. Выздоровевший дитятко - как подобно тому как мой собственный. Все это необыкновенная веселье и очень важная для меня доля работы в фонде.

"Зачем я это делаю"
- Как реагируют люди из бизнес-сообщества, когда узнают, что Вы занимаетесь благотворительностью?
- Реакции совсем разные. Люди, с которым я общаюсь по долгу службы, довольно состоятельные. Но тех, кто уделяет чуткость делам милосердия, немного. Как, впрочем, и повсюду по России. Обычно дело благотворительностью объясняют скудоумием, потому как во многих живет убежденность, что цель любого нормального человека - получить немало денег. А если ты их заработал, то ради чего их возвращать туда, откель они не вернутся?! Согласитесь, идиотский же поступок... Поэтому изредка я предпочитаю не говорить, что занимаюсь благотворительностью. Но только - иногда. В большинстве же случаев рассказываю о фонде, потому как я в постоянном поиске новых средств для него. Финансировать весь фонд из своих сбережений я не могу: потребный объем пожертвований у нас - от пяти до двадцати миллионов рублей в месяц. Поэтому я всегда общаюсь со своими партнерами: и по поводу денег, и по поставкам оборудования и лекарств.
Бывает, что при разговоре о благотворительности твои собеседники начинают проверять неловкость и резво пытаются поменять тему. Ведь получается, что словно бы бы и существует такая сфера жизни, но они-то к ней абсолютно непричастны. А порой в открытую спрашивают: "У тебя, наверное, какие-то проблемы? Ты за счет фонда налоги списываешь?" И тогда приходится напоминать, что в России для тех, кто занимается благотворительностью, налоговых послаблений не существует.
- И тем не менее люди интуитивно формулируют, пожалуй, стержневой вопрос: "Зачем все это?" Пытаетесь ли Вы им ответить? Или это "метание бисера перед свиньями"?
- С моей стороны было бы высокомерием считывать разговоры с людьми о фонде "метанием бисера". У каждого из нас наш путь, всякий по-своему внутренне развивается и меняется. Поэтому кто-то реально не понимает ни меня, ни моего дела - пока. А кому-то это не нужно. Может быть, в этой жизни у него другое предназначение.
- А как Вы отвечаете самой себе на этот вопрос?
- Я делаю это для того, чтобы увидеть, как хворь отступает и болезненный ребенок выздоравливает. Ощущение полной победы, которое испытываешь в этот момент, нигде в обыденной жизни получить невозможно. Потому что ни виктория над конкурентами, ни победа над самим собой или над житейскими невзгодами не сравнится с тем, что ты чувствуешь, видя выздоровевшего ребенка. Ведь это воистину победа над смертью. И этот опыт безмерно дорог мне.
Но все-таки самым правильным ответом на эдакий вопросительный мотив будет: "Я не знаю". Ведь "зачем?" подразумевает присутствие конкретной цели, к которой ты стремишься. Дескать, я делаю это, чтобы лучше себя чувствовать, или чтобы попробовать радость, или чтобы угодить в рай, или, или... Никакой внятно сформулированной цели у меня нет. Есть другое - ощущение, скажем так, своего креста. Я уверена, что произвольный из нас здесь, на земле, для чего-то нужен. У Бога о каждом из нас есть свойский замысел. И когда я начала заниматься благотворительностью, то почувствовала (именно почувствовала, а не поняла), что выполняю предназначение и мне от этого хорошо. И значит, я на своем месте. Вы знаете, работа в фонде, наверное, как ничто другое, позволяет мне чувствовать наличие Бога в собственной жизни. Ведь иногда, в самых, казалось бы, пессимистичных ситуациях, Его подмога становится совершенно очевидной.
- Например?
- У нас была девочка. Судьба ее была трагична: мама, родив в шестнадцать лет, ребенка бросила; растили бабулька и дедушка. В четыре года выяснилось, что у нее очень тяжелая опухоль мозга и, по прогнозу врачей, - жить несколько недель. Единственный шанс - врачевание по новой экспериментальной методике в Израиле. На это требовалось 250 000 евро. Мы понимали, что составить такие гроши за неделю - нереально. Я помню, как пошла тогда в церковь на Востряковском кладбище, где похоронен мой папа, и стала молиться. Как могла, конечно, и конкретно о том, чтобы каким-то образом нашлись эти деньги. Буквально на следующий день позвонил незнакомой немец, ни слова не компетентный по-русски. Оказалось, что в интернете, просматривая благотворительные сайты, он невзначай натолкнулся на фотографию нашей подопечной. Ее история его очень заинтересовала, и он вышел с нами на связь. Я тотчас же написала ему письмо, рассказала о девочке, о ситуации. А еще через день он перевел на наш счет эти деньги!!! Я верю - это не несложно совпадение.

Позиция христианина - точка зрения деятельная
- Бывает, что человек, придя к вере, начинает считать, что все прежнее мирское нужно отсечь и всецело посвятить себя служению, например, делам милосердия. Возникало ли у вас возделение все кинуть и всецело посвятить себя фонду?
- Помимо долга перед Богом, у меня есть еще должок перед моими родными. Моей дочери пять лет, ее надобно воспитать, ее надо вырастить. И в моем случае прекратиться заниматься коммерциалом значит лишить ребенка привычного хода жизни, жилья, образования в будущем. А норовить обретать барыш от благотворительности для меня неприемлемо. К тому же мой коммерциал дает мне реальные возможности для осуществления благотворительных проектов. Я руковожу крупной компанией, которая занимается строительством и эксплуатацией недвижимости. Сейчас мы строим ребяческий развлекательный центр, куда будем возить детей из детских домов, из больниц. Есть план создания коррекционной гимназии для детей с ДЦП. Я довольна, что мой бизнес позволяет мне такие проекты осуществлять. Кроме того, мне кажется, что позиция христианина - это, наоборот, позиция деятельная. Я так понимаю: я работаю и тем самым создаю рабочие места, даю своим сотрудникам вероятность расти, развиваться, получать какой-то актуальный опыт и - как бы высокопарно это ни звучало - реализовать мечты. И мне кажется, это чего-то стоит.

Пиар на благотворительности?
- Как сочетаются бизнес и благотворительность?
- Это парадоксально, но со своими акционерами я познакомилась аккурат тогда, когда как волонтер искала финансы первому ребенку. В личной жизни мое положение было совершенно отчаянное. Но люди, с которыми мы встретились, поставили меня во главе крупного бизнеса. И с того момента все мои проблемы начали осмеливаться как по мановению волшебной палочки. Конечно, не без усилий с моей стороны: я работала и до сих пор работаю с удовольствием. Но было чувство, что поддержка пришла свыше.
Однако ждать, что за совершенное тобой благое занятие последует награда, нельзя, как и запрещено на это "закладываться". Здесь важно, насколько от всего сердца ты занимаешься своим делом. И если ты совершаешь поступок, рассчитывая на вознаграждение, ничего не выйдет.
- У Вас был таковый опыт?
- Да. Вообще я считаю себя человеком счастливым, потому что ощущаю, как Господь меня ведет. И этим я очень дорожу. Но бывали случаи, когда я пыталась шагать туда, куда Он меня не направлял. Долгое миг многие рекомендовали мне задействовать фонд "Счастливый мир" в пиар-кампании моего бизнеса. Интуитивно я этого не хотела, но в какой-то миг сдалась и решила: зачем бы нет? Мол, давайте строчить статьи о фонде, пускай он работает на бизнес. Это и денег прибавит, и отношения с городской администрацией наладит. Практически безотлагательно стало ясно, что шаг этот был ошибочным. Неудачи сопутствовали всему: и в фонде перестали мыслить деньги, и в коммерциале начался отрезок времени поражений. А бизнес - это процесс, который неизменно отчетливо спланирован. И совершая один шаг, ты ждешь конкретного результата, который предполагает следующий... Но тут по непонятным причинам этот отлаженный агрегат стал дарить сбои. И я поняла, что двигаюсь не туда, куда нужно. С тех пор и насовсем для меня стало очевидно, как сочетаются бизнес и благотворительность: бизнес может и должен помогать фонду, но - не наоборот.

Еще немного вперед - Путь человека к вере и в вере постоянно состоит из этапов. Какие этапы были в Вашей жизни?
- Для меня по-настоящему воцерковленный мужчина - это тот, кто каждую неделю бывает в храме, кто участвует в таинствах. Я, к сожалению, не такая. Просто не хватает времени.
Я крестилась совершенно сознательно в 16 лет. Первые три года была классическим неофитом: рьяной прихожанкой, соблюдающей посты во всей строгости, желающей "подвигов". Потом умер папа, и мне пришлось получать на жизнь самой. Я уехала на Урал и там, то ли потому что не нашла духовного наставника, то ли по прочий причине, в собор гулять перестала. Это был этакий период безвременья. И только вернувшись в Москву, погрузившись в дела и заботы, стала ощущать, как на самом деле мне не хватает Церкви. Я тогда чувствовала, что скатываюсь в какую-то грязь, в болото, что веду окончательно не ту жизнь, которую должна. Наверное, с этого момента и началось мое возвращение к вере, и я уверена, что все мои испытания были посланы в помощь: Господь хотел подсобить мне вернуться.
Сейчас я вернулась: раз в две недели хожу в храм, соблюдаю посты... и надеюсь, что со временем продвинусь на этом пути еще маленько вперед. Мне кажется, что фонд - это мое послушание. Это то, что я должна делать, то, что помогает мне изменять себя.
- Появление фонда стало для Вас этапом в плане возрастания в вере?
- Да, и очень важным этапом. По моим ощущениям, я нашла свой путь. До этого я была христианином мечущимся, не знающим куда податься и где приложить усилия. И меня это угнетало, ведь я была убеждена и остаюсь убежденной до сих пор, что христианская позиция - это позиция деятельная. Когда появился фонд, задача решительно решилась.

Keywords: